25.03.2016 13:00   20613   

Светлана Конеген: «Мой рай зовется Венецией»

Светлана Конеген — тележурналист, культуролог, а с некоторых пор успешный фотохудожник, чьи работы раскупаются накануне открытия персональных выставок. Глядя на них, понимаешь, что все эпитеты, присвоенные Светлане прессой: «скандальная», «эпатажная», — все это пустое. Перед вами глубокий человек, чье мироощущение созвучно очень многим из нас.

— Светлана, как родилось увлечение фотографией и можно ли сказать, что оно стало новой профессией?

— Фотография, как многие увлечения в принципе, родилась из баловства. На одной из венецианских биеннале в моих руках впервые появился айфон, тогда еще четвертый. И я начала снимать все подряд. Конечно, этому есть и более глубокое объяснение: мои детство и юность прошли в «изобразительной» среде. Я окончила знаменитую среднюю художественную школу при Академии художеств в Питере и всерьез мечтала о карьере художника. Но так получилось, что на долгие годы моя судьба оказалась связанной с журналистикой, телевидением — словом, с вербальным языком.

И все же главную роль в этом моем внутреннем перерождении — а ведь и впрямь было ощущение полной смены кожи — сыграла именно Венеция. Фотопроект был вдохновлен любовью — стремительной и безусловной. Когда мы с мужем впервые столкнулись с этим городом, я была полностью погружена в журналистику, и главным инструментом моим было слово. То потрясение, которое я пережила от встречи с Венецией, заставило меня обратиться к иному языку, визуальному. И моя первая выставка в МАММ, у Ольги Свибловой, была в первую очередь инспирирована встречей с Венецией. Кстати, там и тогда мои первые работы купил случайно заглянувший в Москву великий режиссер и художник Джулиан Шнабель.

Моя страсть к фотографии приобрела хроническую форму. Находиться вдали от объекта любви влюбленный подолгу не может, и я вынудила мужа перебраться поближе к Венеции. Так и живем теперь рядом. Втроем. Близость эта отнюдь не безопасна. Венеция, как известно, умеет завораживать, влюблять в себя едва ли не насмерть, но умеет и безжалостно разбивать человеческие судьбы. Умеет созидать и убивать одновременно. Биографии многих художников, писателей, музыкантов — тому ярчайшее доказательство. Венеция всесильна и самодостаточна. Ее природа двойственна: город лежит на перекрестке двух стихий, каменной и водной, двух миров — «этого», живого и настоящего, подчиненного всем разрушающим законам хаоса, и «того», вечного, над которым земной хаос уже не властен. Он — чистилище, которое предстоит пройти каждому из нас, прежде чем окончательно раствориться в вечности. Для нас, живых, каждая встреча с этим городом — повод заглянуть туда, к чему мы готовимся всю жизнь, к чему всей душою стремимся и чего так отчаянно, безотчетно боимся: к небытию, к вечности, к истокам. Возможно, во многом этот миф о двойственной природе Венеции придуман нами самими. Русскому человеку, столь склонному к саморазрушению, свойственно тосковать о рае. Думаю, я свой рай уже обрела, и он зовется Венецией.

— Ваши работы удивительно современны и одновременно абсолютно не привязаны к сегодняшнему времени. Это как если бы художники Возрождения могли фотографировать. Как вы сами характеризуете свой стиль?

— Боюсь, что определять стилистику должны искусствоведы, это их задача. Я же могу только сказать, что работаю где-то на грани фотографии и живописи, в частности акварели. Иногда, правда, мои работы можно принять и за масло. Но главное, мне кажется, что с каждой своей новой серией я меняюсь, переступаю через саму себя вчерашнюю. И что будет со мной как с автором где-нибудь через полгода, не знаю. Но постоянно живу в предвкушении этих изменений. Хотя, по свидетельствам очевидцев, стиль, язык работ неизменно остается узнаваемым, а это — самое главное.  

Светлана с мужем Франко Морони
Светлана с мужем Франко Морони

— Я не помню, чтобы был какой-то промежуток между созданием первых работ и их показом. Как-то вдруг все сразу узнали, вот Света Конеген фотографирует, и вот мы все на вашей выставке, большинство работ уже раскуплены. Как можете сами это объяснить? 

— Признаться, я привыкла к большому скоплению самых разных людей вокруг меня. Так было с самого детства, так продолжается и сейчас, когда мы с мужем большую часть времени стали проводить в Италии. Думаю, есть люди, обреченные провоцировать вокруг себя какие-то сгустки социальной мифологии или же устраивать нечто вроде цирка шапито. Видимо, я принадлежу именно к этой категории «счастливцев-несчастливцев».

— Фотография считается искусством с XX века, но как выражается ее ценность в денежном эквиваленте? С живописью все понятно — картина уникальна, потому что создана в одном экземпляре. А в данном случае как обстоит дело, просветите нас. Стоит ли вкладывать деньги в фотоработы, на что тут надо обращать внимание?

— У известных авторов количество экземпляров фотографий тоже, как правило, очень ограниченно. И чем меньше тираж, тем работы, естественно, дороже. Что касается коллекционирования, то оно действительно сейчас очень актуально на Западе. Немало влияет на это и мировой кризис. Фотоработы при всей своей художественной ценности все же существенно дешевле картин. Их может позволить себе купить и тот человек, который не способен замахнуться на каких-то крупных звезд живописи. Словом, фотография — доступный вид искусства для западного коллекционера. Надеюсь, рано или поздно эта прекрасная мода добредет и до нас.

— Вы долгое время работали на телевидении, известность получили благодаря эпатажным программам. Глядя на ваши работы, ощущаешь, что вы полностью изменились. Как вы сами можете объяснить эту трансформацию? 

— Думаю, все эти черты — от эпатажа до глубокой сосредоточенности, склонности к созерцательности и одиночеству — всегда были во мне. Просто я отношусь к той не вполне многочисленной категории людей, которые все насквозь состоят из противоположностей. В этом есть много своих плюсов и минусов. Минусы в том, что посторонние люди нередко относятся к тебе с заведомым недоверием, подозревая в каждом твоем шаге и слове некий подвох и обман, мистификацию. Плюсы в том, что именно подобная широта внутренней природы позволяет тебе видеть окружающий мир с максимально разных и неожиданных точек зрения. Никогда от него не уставать, никогда по-настоящему не разочаровываться, много любить и влюбляться заново. Да и вообще, чем внутренне «шире» человек, чем «объемнее», тем больше всего интересного в него вмещается. Хорошего и плохого. Это и определяет масштабы его личности, а значит, и одаренности тоже.

На передаче «Сладкая жизнь»
На передаче «Сладкая жизнь»

— Вы дружите со многими деятелями искусства, видите, куда движется наша культура, какие изменения в ней происходят. В какую сторону она трансформируется, что сегодня можно назвать искусством?

— Вопрос столь же широкий, практически неохватный, как и судьба нашей многострадальной родины. В 90-е многим по наивности казалось, что российская культура имеет шанс войти практически на равных в общемировой контекст, да в самой стране рано или поздно возникнет некий цивилизованный рынок искусства. Увы, этого не случилось. Запад очень скоро, уже к середине 90-х, практически полностью утратил интерес к [современным] русским художникам. Исключение составляют единицы — Илья Кабаков, Эрик Булатов, Олег Целков, Оскар Рабин... Большинству авторов моего поколения повезло гораздо меньше. И тем не менее многие из них (самый известный и успешный пример — группа  AES+F) давно научились жить где-то между Россией и всем остальным миром, так что назвать их российскими художниками зачастую как-то даже язык не поворачивается. Хотя сами они себя таковыми считают. Говорят, что именно их «русскость» помогает в работе снять некие табу, перейти черту, которые не решаются пересечь их западные коллеги. Думаю, новое поколение русских художников следует искать где-то в регионах, на локальных художественных выставочных площадках, которые мне, к сожалению, не так хорошо известны. В любом случае многие из людей моего поколения разъезжаются, в основном выбирая Европу.

C художником-карикатуристом Андреем Бильжо
C художником-карикатуристом Андреем Бильжо

— Расскажите о вашей семье. Несколько лет назад вы только собачку Дусю называли членом своей семьи, нынче состав поменялся?

— Все мои заявления, что Дуся — единственный член семьи, были, конечно же, отчасти кокетством, связанным с моим имиджем. На самом деле вот уже 19 лет я живу со своим итальянским мужем Франко, хотя официально поженились мы совсем недавно. Много лет он мужественно переносил все «тяготы» светской и культурной московской жизни, исправно посещал по пять вечеринок за день и даже сохранял при этом относительное здоровье. В Москве светская публика знала наш гостеприимный дом как место постоянных и шумных «итальянских» вечеринок. Сейчас до меня, наконец, дошло, что здоровье Франко требует несколько пристального внимания, и мы вынуждены много времени проводить на севере Италии, в городе Тревизо. Сначала мне казалось это некоторой потерей, я боялась столь радикально менять образ жизни, но потом стало понятно, что там, «внутри меня», ничего радикально не поменялось. Просто жизнь превратилась в несколько более упорядоченную. Я хожу на курсы итальянского, мы много путешествуем, я снимаю и готовлюсь к новым проектам. А прекрасные друзья охотно и часто посещают нас здесь, так что никакого такого «ужасного», «внезапного» одиночества я не испытываю. Скорее, наоборот.

С академиком Сергеем Капицей
С академиком Сергеем Капицей
Поэт и переводчик Тимур Кибиров, Светлана Конеген, поэт и публицист Лев Рубинштейн
Поэт и переводчик Тимур Кибиров, Светлана Конеген, поэт и публицист Лев Рубинштейн
Светлана Конеген и художник Олег Кулик
Светлана Конеген и художник Олег Кулик

— Какие выставки планируются, где можно увидеть ваши работы?

— Совсем недавно закончилась моя выставка «Венеция. Живое и Мертвое» в Музее архитектуры в Москве. На открытии был буквально лом народа, перед входом выстраивалась очередь из очень известных и вдобавок милых мне людей. Закончилось все, как водится, у нас дома. Никто не знал, насколько мы все опять расстанемся, поэтому не только вино, но и слезы прощания и всевозможные напутствия лились рекой. К счастью, эта неизвестность продлилась недолго, и вот уже через три месяца мы опять в Москве.

Думаю, следующая выставка состоится летом в Нормандии, где у меня друзья и которую я очень полюбила. Кстати, выставка в Париже, посвященная теме все той же обожаемой мною Венеции и родного Санкт-Петербурга, прошла с большим успехом в прошлом году.

— Вы сейчас постоянно живете в Италии? Не скучаете по России?

— Италия — чудесная страна, к тому же родина моего мужа, поэтому врать не буду: живется там расчудесно! Мне кажется, мы, русские, к этой стране относимся очень по-особенному. Смотрим на нее глазами страстных любовников. Через годы, века и эпохи ищем в ней что-то тайное, желанное и недостижимое, о чем, казалось, мечтали всю жизнь...

Да, действительно, Италия глазами русских — этот вовсе не та страна, что видится самим итальянцам. Для русских Италия — своего рода образ рая в его вполне реальном, земном воплощении. Причем это тот самый рай, который мы сами же для себя и придумали, став, таким образом, его полноправными творцами. Но ведь, с другой стороны, Италия — вполне реальная страна, живые люди, живая культура…

С поэтом Андреем Вознесенским
С поэтом Андреем Вознесенским

А стало быть, возникает вопрос: кто же на самом деле здесь автор, а кто его персонаж? Кто кого сотворил — мы, русские, свою Италию? Или она сотворила нас, своих вечных любовников, страстных поклонников и обожателей?

Думаю, этот вопрос так до конца и не получит ответа. Да нам он, наверное, и не нужен. Просто оставьте нам, русским, право все возвращаться и возвращаться в тот самый полуреальный, полувоображаемый мир, так подозрительно похожий на рай. Тот рай, который в реальности, кажется, зовется Италией.

В подтверждение этих своих жарких и «вспыльчивых» слов не могу не вспомнить стихотворение... Нет, не ожидаемого в подобных случаях Бродского, чья страсть к Италии уже закреплена самой сильной любовной клятвой — могилой. Но здесь мне на память приходит стихотворение моего друга поэта Орлуши, Андрея Орлова, в избытке лиризма, сентиментальности до сих пор вроде бы не замеченного. Но Италия, Венеция, сумели влюбить и его:

«... Нужно в дно забивать неустанно сваи.
Лиственничные. Чтоб отступили воды.
Чтобы дому, который хочу построить,
Было ясно, на что ему опереться,
Чтобы строить не для разрушенья Трою,
А вторую и лучшую из Венеций».

— Как издалека воспринимается наша российская действительность? 

— Признаться, оттуда, издалека, российская жизнь нередко воспринимается как некий абсурд без конца и без края. Но так уж устроены русский ум, русская история, жизнь, к абсурду привыкшие и им же, видимо, питающиеся. К примеру, в Венеции, городе, выросшем из воды и этой водой поглощаемом, есть тоже немало своего абсурда. Но этот абсурд прекрасен. И жить в нем, дышать им, верить в порождаемые им иллюзии и демонов для таких безумцев, как я, поверьте, — счастье. Да, здесь хочется умереть счастливым... Думаю, в этом непрекращающемся ни на секунду диалоге с вечностью ты просто не заметишь собственной смерти. Тем более, что и она — иллюзия.

— Как вы думаете, что будет дальше? Ваши ожидания? 

— Жду новых иллюзий и обольщений... Без них так скучно и бессмысленно жить на свете.

Поиск по кредитам
Более 500 предложений по кредитам от 167 банков
Подобрать кредит
Мы на facebook
Топ 5 За год За месяц За неделю

2016 © Finparty
Использование материалов Finparty.ru разрешено только при наличии активной ссылки на источник.
ООО «Информационное агентство Банки.ру».
Карта сайта
Карта тегов
Дизайн — «Липка и друзья», 2015